Техника-молодежи №11 2000 г
 
 
ГЛАВНАЯ
СОДЕРЖАНИЕ
ВПЕРЕД
НАЗАД

Перерастание поэтической метафоры в научный термин - не исключение, а правило. И, может быть, в этом проявляются черты родства поэзии и науки - то их общее свойство, что они - разные формы человеческого познания реальности. ... Неизбежно настанет пора, когда школьная программа по физике станет программой физического ПОНИМАНИЯ мира. Даниил Данин. «Неизбежности странного мира»

Зажечь факел - ученика

Сентябрь - открылись двери школы. И снова встал вопрос - как и чему учить детей и юношество? Школу трясет, как и всю страну. Ставится под сомнение все - и содержание, и методы обучения. Педагогические системы противоборствуют не менее ожесточенно и кроваво, чем силы и системы политические и социальные - в самом широком смысле слова.

Родители решают ребусы: куда отдать ребенка учиться? В колледж? В гимназию? В государственную школу, где бастуют неоплаченные учителя? Или создать силами родителей школу заочного обучения: одна такая, действующая с большим успехом, мне известна.

Предсентябрьские встречи, заботы, семинары... Во всем этом хаосе разрушения и созидания, естественно, много потерь, от которых страдают прежде всего дети. Но несомненно, в этом же единоборстве мнений возможны практические и теоретические приобретения: педагогическая мысль разбужена. Дерзают юные, оживляются старые боевые кони (я принадлежу к последним).

Меня невольно охватывают мысли: о том, как я преподавала в школе рисование; и как в качестве показательного учителя работала гидом в Америке на выставке "Образование в СССР", сравнивая советскую педагогическую систему со школьной системой США (а именно советской общеобразовательной школой «отец американского атомного подводного флота» вице-адмирал Г.Дж. Риковер объяснил советский прорыв в космос: «Советский Союз угрожает нам своей системой образования!..» и как около 10 лет я была заместителем председателя Совета по эстетическому воспитанию и художественному образованию школьников нашей Академии художеств - и объехала в связи с этим существенную часть страны...

И мой школьный опыт, отдаляясь, приобретает в моем представлении неожиданные формы, обобщения, до которых, находясь внутри быстротекущей жизни, я подняться тогда не могла.

Я пришла в школу, не отягощенная педагогическим образованием, и сейчас с ужасом вспоминаю, что не знала даже о школьной программе и не интересовалась ею. Зато я пришла - великолепно выученная рисовать в стенах Академии художеств.

Меня учили педагоги, чьи имена обязательно упоминаются в истории русской художественной школы; да и поступила я на архитектурный факультет номером 1 (так, по старинке - номерами, оценивали наши экзаменационные работы на вступительных экзаменах). В школу я пришла работать в 1955-м, и за партами на уроках рисования у меня сидели уже почти взрослые, 12-летние дети - тогда поступали в школу в 8 лет, начальная школа имела 4 класса.

Они не желали и не умели рисовать, презирая мой предмет, тем более, что оценка за рисование в аттестат не выставлялась. Классы были большие - 40 - 44 заранее презирающих мой предмет ученика...

Позднее я поняла, каким варварским методом действовала. По существу, я старалась выключить их мозги, подавляла их интеллект, стараясь разжечь в душе яркую эмоцию - желание рисовать, во что бы то ни стало рисовать!

Несколько первых уроков я тратила на то, что рассказывала им легенды и были о величайших художниках мира, я доказывала им, что рисование учит доблести (недаром же И.Н. Кожедуб писал: «Технике моих воздушных боев я обязан моим умением рисовать!»), изобретательству (недаром авиаконструктор А.С. Яковлев благодарил школу за то, что она выучила его рисовать), сотворению чудес вплоть до оживших - согласно древним легендам - статуй (чего я не отрицала)...

Я ничего ученикам не показывала - я только рассказывала про чудеса, чудеса искусства. Околдовывала...

И когда рассказывала (а не читала!) «Алые паруса» Александра Грина, они открывали средний - узкий и длинный - лист тетради для рисования и выдавали мне первую в жизни акварель (иллюстрацию к «Алым парусам»), которая тут же шла на районные, городские, всесоюзные и даже международные выставки детского рисунка.

Они, 12-летние, уже читавшие «Таинственный остров» и «Три мушкетера», уже отлично катающиеся на велосипеде и делающие свои первые авиамодели и радиоприемники, в разожженном мною азарте даже не соображали, как смешно, по-детски беспомощно, они рисуют. Им было все равно: только бы рисовать!..

И вот внутри этой, созданной мною атмосферы творчества, я их - понемногу, но настойчиво - начинала учить грамоте рисунка и живописи. Учились они быстро - им было интересно. Именно с их рисунками я и приехала позднее в Америку...

Лишь став учительницей, я оценила, наконец, мои собственные ученические годы и поняла в них то, о чем и не подозревала сидя за школьной партой. В школе я была «патологической» отличницей.

За 10 лет обучения получила только две тройки: во втором классе - за диктант, в восьмом - за ответ по химии. Только одну текущую четверку - в седьмом классе, за ответ по геометрии.

Судя по моему дневнику, я была необычайно прилежной девочкой и, очевидно, все, что учила - понимала, о чем свидетельствовало отсутствие срывов...

Но только сама став учительницей, я осознала, что за моими круглыми пятерками стояло непонимание некоторых школьных предметов, и прежде всего - физики. Я ее не понимала. Не понимала, что не понимаю.

И учителя не понимали, что я не понимаю. Думали, что учат - но не учили. И я думала, что учусь - но не училась... Такой холостой ход с двух сторон - псевдодеятельность. Псевдообучение.

А пятерка шла за пятеркой, как забор лжи. И ни разу не произошло срыва, ни разу меня не вывели на чистую воду - бессознательная ложь с двух сторон...

И не могу сказать, чтобы я не любила физику - мне вообще нравилось учиться. Мне казалось, что это физика не любила меня. Ни разу в процессе обучения она не принесла мне радости.

Как я любила, например, математику! Отлично помню, как я чувствовала красоту своих первых алгебраических примеров. Когда терпеливо решаешь длинный пример, приводишь подобные члены, делаешь перегруппировки и другие преобразования и вдруг видишь, как длинная растрепанная математическая запись дает тебе результат - обычно короткий, иногда даже симметричный, - тебя ослепляет радость и ощущение красоты.

Такую же радость красоты дифференциального и интегрального исчисления пережила я и в Академии. У нас был сокращенный курс высшей математики, готовились по конспекту. Но я, занятая проблемами архитектуры, ни на лекции, ни на семинары не ходила.

Конспекта у меня не было, и дома, перед экзаменом, я выложила перед собою на стол полный курс - толстый том математики. До конца жизни я буду помнить это потрясение КРАСОТОЙ, когда я не могла дальше читать учебник от волнения и, чтобы успокоиться, бегала по комнате.

И удивление профессора математики, который, зная, что я прогульщица, и не ожидая от нашей беседы ничего хорошего, посмотрел на меня на экзамене и сказал: «А что, Жукова, если я вам поставлю 5»?» И поставил. И здоровался со мной до последних моих дней в Академии.

Я отлично понимаю Инфельда, описавшего, как глубоко был потрясен красотою геометрии Евклида мальчик Эварист Галуа. Мне не кажется удивительным, что выдающийся теоретик Поль Дирак, читая публичную лекцию в московском Политехническом музее, уверял изумленную аудиторию, что именно «красоту физической теории нужно признавать критерием ее истинности.

Не порождением истинности, а ее критерием!». Чему же тут удивляться? Мне еще на школьной скамье чудилось, что красота и истинность математики - две стороны одного явления. Отчего же этого не может случиться в физике?

Но в школе ощущения красоты от физики не выпало мне ни на йоту. Размышляя об этом задним числом, я понимаю, что тогда этот предмет казался мне безобразным. Читая содержание физической задачи, я испытывала тягостное чувство недоумения и никогда не знала, смогу ли я решить ее.

Хоть и решала (причем всегда), но без радости, без вдохновения. Совсем не то, что труднейшую задачу по математике, когда, бывало, идешь в школу, не зная, что эту задачу ты решила в классе одна...

Мне с необычайной четкостью запомнился один мой ответ у доски. Я отвечала закон Гюйгенса - волновую теорию света. Нарисовала окружность с центром, вокруг точек на окружности - много маленьких окружностей, ибо каждая точка световой сферы сама становится источником света.

Я уже в школе любила рисовать, поэтому мой белый рисунок на черной школьной доске был прилежным и аккуратным. И тут вдруг произошло странное событие, которое я запомнила на всю жизнь.

Я отвлеклась от своего рисунка и взглянула на учительницу физики. Это была высокая, стройная, немолодая женщина, имевшая два прозвища - «Графиня» и «Селедка». Я взглянула на ее лицо - она С НАСЛАЖДЕНИЕМ слушала меня. И вдруг меня поразило как молнией: «Она же ПОНИМАЕТ, что я говорю!».

Я помню, как мы, на первом курсе, спросили профессора рисования: «А почему так долго рисуем именно голову?». - «А потому, - ответил нам профессор, - что человек ничто так глубоко не наблюдает и не понимает, как выражение лица другого человека.

Вот входит к вам ваш друг. Вы едва взглянули на него, и говорите: «Что с тобой, чем ты так расстроен?» - а попробуйте, возьмите циркуль и измерьте, где он «расстроен»? Не найдете? Ну то-то же! Глаз видит точнее, чем инструмент!..».

Удивительные, все-таки, вещи замечает человек в человеке! Я не могу объяснить, как поняла, что учительница физики ПОНИМАЕТ то, что я излагала ей, сама того не понимая. Но этот момент, этот проблеск ощущения моей собственной несостоятельности остался у меня в памяти на всю жизнь.

И так, с ощущением моей принципиальной невозможности понимания сути физики, я бы и померла, если бы в июне 1999 г. случайно не услышала передачу по радио: давал интервью критик, публицист и горячий пропагандист и популяризатор физики Даниил Семенович Данин.

Его выступление меня пленило. Чем? Ну, трудно сказать: задиристостью, бесстрашием и красотой мышления, общим обаянием - трудновыразимым качеством, которым человек пленяет человека.

И я вспомнила, что где-то у меня лежит его книга «Неизбежность странного мира». Лежит, между прочим, ровно как в сказке - тридцать лет и три года. Мне даже казалось, что я ее в свое время читала, однако теперь, пробежав первый же десяток страниц, я в этом усомнилась.

Если и читала, то так, как в свое время учебник физики: не понимая. А теперь я ее ПОНИМАЛА (судя по резкому ощущению КРАСОТЫ излагаемых мыслей). Мало того, не прочитав и четверти книги, я узнала - да это же книга номер два! Книга №2 в моей жизни.

Долгие десятилетия книгой №1 (из всех прочитанных) казалась мне книга Джордано Бруно «О героическом энтузиазме». Написанная в форме художественного диалога, пересыпанная стихами, она представляет собой беспримерную исповедь души человека, который по полному праву сказал приговорившим его к сожжению инквизиторам: «Вы больше страшитесь, вынося мне этот приговор, чем я, его слушая!».

Философский художественный диалог раскрывает душу необычайную. Героический энтузиазм этой души передан прозой и стихами безукоризненными.

Философские идеи спорят с художественным содержанием книги по глубине, совершенству и законченности. И, начиная с 1953 г. - года ее издания у нас, - ни одна книга, написанная человеческой рукой, не казалась мне достойной стоять с нею рядом.

В Диалоге Пятом собеседники говорят:

«- Как может наш конечный ум следовать за бесконечностью объекта?

- Благодаря имеющейся в нем бесконечной мощи...

- Если человеческий ум по природе и действию конечен, как и почему возможность его бесконечна?

- Потому, что ум вечен, и оттого он всегда наслаждается и не имеет ни конца, ни меры своему счастью; и потому-то, так же, как он конечен в себе, так и бесконечен в объекте».

 

Книге Джордано Бруно, размышлявшего и писавшего «О бесконечности, Вселенной и мирах», отважно противоборствовавшего всему этому своим духом, своим умом, «конечным в себе и бесконечным в объекте», я, наконец, нашла достойное продолжение в книге Даниила Данина «Неизбежность странного мира» (1961).

Здесь то же великое противоборство духа человеческого с бесконечными, бездонными, неисчерпаемыми тайнами вселенной.

Но только положение в науке изменилось - в худшую сторону. Во времена Джордано Бруно ум изучал то, что видит глаз. Недаром человеческому глазу - окну в мир - Леонардо да Винчи (гениальный художник, изобретатель и ученый в одном лице) пел такие гениальные дифирамбы. Глаз был для него путеводителем и мудрецом.

«Безотчетно мы просим у науки того же, чего требуем по праву от искусства: изображения познаваемого!.. В общем, мы всегда тоскуем по зримому сходству с чем-нибудь нам уже знакомым.

Мы тоскуем по трехмерной, объемной «чувствительности» знания», - справедливо пишет Даниил Данин. Но перед умом физика микромира стоит немыслимая задача - понимание непредставимого. «Современная физика предлагает понимать непредставимое.
Поль Дирак - один из создателей физики микромира, теоретически предсказал существование антивещества, первым утверждал, что вакуум - самое заполненное место Вселенной, а красота - критерий истинности физической теории.

Никаких домашних моделей! И впереди - ни малейшей надежды на возврат к былой наглядности физического знания, -пишет Данин и прогнозирует: - И наши потомки, чей ум будет с детства - со школьной скамьи - оснащен пониманием непредставимого, окажутся людьми и гораздо более тонкого воображения, чем мы с вами».

А уже в начале книги высказывает сожаление о том, что, «успев на школьной скамье стать современниками Ньютона, мы не успеваем стать современниками Эйнштейна».

Я читаю эти строки, и мне кажется, что не десятилетия, а века назад я стояла у доски, прилежно рисуя наглядную схему, иллюстрирующую закон Гюйгенса, и уловила по лицу учительницы, что она понимает то, чего не понимала я.

А ведь все чудеса, о которых рассказывает Данин, возникли задолго до моего рождения. Почему меня не учили им в школе? Это неправда, что подросток не способен понять сложнейшие проблемы философии и прикладной науки!

Помню, как однажды на уроке я от скуки читала написанное микроскопическими буквами введение в учебник химии. Мне попалась фраза примерно такого содержания: «Законы природы не есть нечто навязанное умом человека природе - нет, это вскрытие внутренних закономерностей, изначально самой природе присущих».

Возможно, я была мало развита для своих лет, но меня потрясла четкость и понятность для меня прочитанной формулировки. Я запомнила этот момент, как один из важных в моей жизни, и как сейчас вижу перед собою страницу с микроскопическим шрифтом, очевидно, вовсе и не предназначенным для действительного прочтения (особенно школьником).

Это была простая идеологическая отписка, но я запомнила ее как откровение - на всю жизнь.

В процессе работы над этой статьей я с завистью прочитала такой абзац из случайно попавшей мне в руки книги «Оккультизм» К.Уилсона - свои школьные годы вспоминает известный русский мистик П.Успенский: «Я был школьником второго или третьего класса.

Но латинской грамматике Зейферта... я предпочитал физику Малинина и Буренина. Я достал эту книгу у одного из старших мальчиков и читал ее жадно, с энтузиазмом, переполненный то восторгом, то ужасом от того мистического, что открывалось передо мной.

Все стены вокруг меня разрушились, горизонты далеко раздвинулись, и неправдоподобно прекрасный вид открылся перед глазами. Как будто ниточки мысли, до этого неизвестной и неожиданной, начали распространяться и связывали предметы вместе.

Первый раз в моей жизни мой мир показался из хаоса. Все стало связанным, составляющим упорядоченное и гармоничное целое».

Оставим на совести автора термин «мистический» - каждый видит мир со своей колокольни. Но я не могу без зависти читать эти строки о первых интеллектуальных потрясениях и прозрениях гимназиста.
Эрнест Резерфорд первым узнал, как устроен атом, но сомневался в скором практическом применении атомной энергии.

Ведь я, в сущности, была предметом физики в школе обманута: обманута неизменными пятерками, которые появлялись в моем дневнике. Нам в жизни не нужны пятерки.

Нам нужны вот эти интеллектуальные потрясения, дающие толчок, как пишет Успенский, новым «ниточкам мысли», которые связывают воедино целый мир.

Если вы еще не сделали этого, прочитайте книгу «Неизбежность странного мира» Данина. Вы увидите, это - грандиозная эпопея единоборства человеческого разума, страдающего и побеждающего.

Вы возьмете в руки роман интеллектуальных приключений, где задействованы все эмоции и качества человека, а главное - его отвага. Недаром еще Гераклит говорил: «Мышление - величайшая доблесть», а Джордано Бруно предпослал изображению победоносного шествия своего ума и духа заголовок «О героическом энтузиазме»!

Разум так недолго живущего, так трагически смертного человека, ум, «конечный в себе, но бесконечный в объекте», бросает вызов бессмертной и бессмертно движущейся материи, как самому необоримому богу.

«Все процессы в природе конечны, - пишет в начале своей книги Данин, - кроме процесса бытия самой природы, не имеющего во времени и пространстве ни начала, ни конца».И ближе к концу повествования он утверждает: «...радость узнавания мира - единственная, у которой не бывает конца в жизни человека.

Чем отвлеченнее она, тем бескорыстней. И она равно доступна всем - и академику, и ребенку: дело тут не в степени образованности - перед лицом неизменной человеческой страсти знать, как устроен мир, равны первоклассник и доктор наук. Жажда одна, утоляется она только по разному».

Третье издание книги Данина великолепно иллюстрировано. Вы видите в ней портрет смеющегося, счастливого человека и читаете под ним слова: «...Создатель «современной алхимии» Эрнест Резерфорд был в прекрасном настроении, когда зимой 1911 г. вошел однажды в лабораторию и своим громоподобным голосом объявил: «Теперь я знаю, как выглядит атом!».

А рядом вы можете прочитать, что за 100 (!) лет до Резерфорда о планетарном строении атома говорил московский профессор физики Михаил Павлов; за 25 лет до Резерфорда к этой же мысли пришел взвесивший солнечный луч Петр Лебедев; за десятилетие до Резерфорда планетарный атом придумал Жан Перрен.

В начале 80-х, направляясь на «Атоммаш», я увидела герб города Волгодонска - пересекающиеся орбиты, символ атома. Здесь, в красном уголке километровой длины Первого корпуса, где мастерам выдают велосипеды, чтобы скорее добираться от станка к станку величиной с двух- трехэтажный дом, на которых обрабатывают обечайки корпусов атомных реакторов, я читала лекцию по искусству.

Красный уголок представлял собой металлический параллелепипед, подвешенный к потолку необъятного цеха неподалеку от гигантского портрета И. В. Курчатова, укрепленного на высоте метров 20 от пола. Здесь меня спросили: «А вы видели наш завод с другого берега моря?». - «Нет». - «Посмотрите! Он - как бирюзовый корабль! Такая красота!».

И я поняла, что красота становится критерием не только истинности физической теории, но и ценности завода. Тогда, в начале 80-х, я восхищалась подвигом рабочих «Атоммаша», но только сейчас, прочитав книгу Данина, впервые получила представление о головокружительном подвиге ученых!

Две с половиной тысячи лет назад Демокрит, как лет четыреста назад Джордано Бруно, размышляя о бесконечности, Вселенной и мирах, открыл необходимость существования атома. И две с половиной тысячи лет атом был в высшей степени вероятной гипотезой - но не больше. XX век проник в строение атома и породил физику микромира.

Познанный атом принес миру не только страшную бомбу, но и АЭС - источник исполинской энергии, изменил работу не только ученого, но и рабочего, создав для него сотни новых профессий. 120 рабочих «Атоммаша» имели в начале 80-х высшее техническое образование, но не шли на инженерные должности с более высокой оплатой:

«Нам и тут, на своем-то месте, еле-еле хватает полученных нами знаний...».

А для меня теперь в ряд крупных событий XX века встала книга №2 о героическом энтузиазме - книга Даниила Данина «Неизбежность странного мира».

И сегодня мне хочется обратить на нее внимание учителей. Имея на школьной парте такую книгу, разве я прожила бы всю жизнь, будучи настолько глухой к подвигам физиков?

Я не могу отделаться от мысли: эта книга должна быть превращена в учебник. В наше время ломки программ, а во многом - и целей образования, мы должны придти на помощь школьнику, который за 10 (теперь уже -11) лет обучения, успев стать на школьной скамье современником Ньютона, «не успевает стать современником Эйнштейна».

Не знаю, будет ли написана в будущем третья книга «о героическом энтузиазме». Но книга Данина уже есть. Я полагаю, что она должна быть переиздана массовым тиражом и рекомендована как учебник или учебное пособие.

Она нуждается, на мой взгляд, только в снабжении небольшим научным аппаратом: списком физических терминов и имен физиков - с указателем страниц, на которых они упоминаются. И для начала - это все.

Я предвижу старшеклассников и даже учеников средних классов, которые, прочитав эту книгу, почувствуют, как «ниточки мысли, до этого неизвестной и неожиданной», начнут распространяться и связывать окружающий ученика мир в единое прекрасное и разумное целое.

Об умственной пище Джордано Бруно писал, что ею может быть лишь то, чего ум «сильно желает, ищет, принимает и вкушает охотнее, чем что-либо иное».

Более того, она необходима человеку «в любое время, во всяком возрасте и во всяком состоянии, в каком находится человек». Данин, продолжая эту мысль, утверждает, что «радость узнавания мира равно доступна всем - и академику, и ребенку».

Теперь очередь деятелей образования: ввести эту прекрасную книгу в учебный процесс и тем самым помочь ученику, не «ограничиваясь Ньютоном», познакомиться с триумфальным шествием физики до самого конца второго тысячелетия истории человечества.

И пусть они, сегодняшние школьники, с этими знаниями, во всеоружии ума и духа, вступят в тысячелетие третье - грядущее.

Навстречу новым, еще немыслимым нами, победам...

Ариадна Жукова

на предыдущую страницу к началу этой страницына следующую страницу