Техника-молодежи №5 2000 г
 
 
ГЛАВНАЯ
СОДЕРЖАНИЕ
ВПЕРЕД
НАЗАД
Святослав ЛОГИНОВ,
Санкт-Петербург
ОГОРОД

Подпол оказался так же пуст, как и кладовки: что не прибрала зима - порушили грызуны, лишь кое-где валялись засохшие черупки выеденных изнутри картошин. Влас понимающе хмыкнул и принялся сгребать песок с крышки последнего, заветного засека. Погреб был глубок и просторен, посредине можно стоять, лишь чуток пригнувшись. И все же, здесь было всегда сухо, а сейчас, когда не только лаз из дома, но и боковая уличная дверка широко распахнулась, стало светло. С засека Влас поднял дощатую, околоченную жестью крышку, сгреб второй слой песка и увидел картошку. Ровные, специально отобранные клубни: не самые большие, не самые маленькие - загляденье и радость сердца. «Скороспелка» отдельно, позднеспелая «синеглазка» - отдельно. И мыши не добрались, и гниль не тронула. Сварить такой картошки на пробу - получится не хуже молодой. Но есть ее нельзя - картофель семенной. Вот потом, когда вся делянка будет засажена, лишки попадут в чугунок.

Влас ведрами перетаскал картошку наверх, разложил на свету. Не беда, что позеленеет, - лучше пойдет в рост. Забытая лопата сиротливо прислонена к стене. Не дело инструмент на улице оставлять! Вот, пожалуйста, - пятна ржавчины. Хотя, это не страшно - через час засверкает острие убийственней ятагана. Весна. Время огородной страды. Но пока лопата обождет - весна начинается с вил. Оплывшие за зиму ровки между гряд следует забить навозом и компостом, натасканным с прошлогодней кучи. Наконец и лопата входит в ожившую весеннюю землю. Солнце поднимается над близким лесом, ласкает обнаженную спину, сушит на ней первые капли пота. Хорошо быть молодым, прекрасно радоваться жизни, играя очищенной от сонной ржавчины лопатой! Где страда, где труд неподъемный-есть лишь рассветная радость и гордость своей силой.

Комья земли курятся под низким еще солнцем, розовые черви свиваются в клубки, ужасаясь простора, взломавшего уютную норку. А вот и зловредный проволочник - личинка жука-щелкуна надеется уцелеть, притворившись соломиной. Ну чем ты думал, дуралей, когда полз на мой огород? Говоришь, мозгов нет?.. А ганглий надглоточный на что? Теперь не обессудь, но декапутация - твоя судьба. Не умел думать - живи без головы, если получится. Влас разогнулся первый раз за утро, огляделся радостно, словно никогда прежде не видал мира. Ивняк осыпан зеленой пудрой, луг, вроде бы только что по-прошлогоднему желтевший, размалахитился первой травой, небесный барашек - бекас, скатываясь с воздушной горки, созывает на луг земных братьев. По тропе за плетнем спешит Анюта - недальняя соседка.

- Привет, красотуля! За молоком бегала?

- За молоком.

- Ну так угости.

- Ишь, шустрый какой! Не заработал еще молока. И то верно. Утро в самом начале. Такой день раз в году бывает - с рассвета весна, с полудня - лето. Сегодня не управишься с огородом, назавтра в сорной траве утонешь. Пусть красотулька подождет до вечера, и уж тогда неважно покажется, что ноют натруженные руки и ломит спину. Какая может быть спина, когда поют соловьи, а ночь безжалостно светла и коротка. А пока - прокапывать ровки, формировать гряды: лопатой, заступом, граблями - покуда земля не станет нежней взбитых сливок. И тут же посадка - в первую руку картошку - «гнездо от гнезда, ступя ступню, рядок от рядка - две рядком». Тырчком дыр набил, в каждую горсть золы, а следом - картошину вверх остреньким сиреневым побегом. По краю делянки натолкать сизых бобов, чтобы не ходил крот - зверь нужный, но картошке вредящий. Рядом уже ждут грядки под редис, лук, огурцы, свеклу-брюкву-пас -тернак... и каждый своего подхода просит. Морковь прямо в золу сажают - хрусткую с пережженной яичной скорлупой. Тогда и сама морковка вырастет хрусткая, нантская каротель. Кабачки сажать подальше от огурца, а то сгниют гибриды, не успев толком завязаться.

Кукушка над лесом зашлась, отсчитывает нетронутую вечность. Так и надо, на меньшее соглашаться охоты нет. А то ни в жизнь не успеть.

- Уф, успел! - саднящей от земли ладонью Влас разровнял почву, примульчировав последние семена черной редьки, выпрямился, глядя на небо. Там в полвселенной размахнулась грозовая туча; черные полосы дождя под ней словно срисованы с иллюстраций Билибина: ливень хлещет, а рядом солнце и город виден, и земля, и моря с кораблями, так что неизреченный простор рвется с крошечной картинки.

Дождь рухнул разом, толстые капли забарабанили по кровле, с дружным шумом обрушились на взрытую землю. На дорожках вспенились пузырями лужи, желтые от ивовой пыльцы. Влас стоял под навесом крыши, струи разбрызгивались у самых ног, прохладно щекоча голые коленки. Влас сполоснул задубевшие руки, плеснул воды в лицо, засмеялся счастливо. Вовремя дождик поспел! Теперь все так в рост пойдет, только успевай полоть и редить. В самый раз угадал. Влас вооружился тяпкой, вышел из-под козырька. Дождь уходил, солнце, ничем не стесненное, жарило вовсю.

«Как бы не обгореть,» - мимоходом подумал Влас, склоняясь над грядкой. Сорвал лист щавеля, сморщился от пронзительной кислоты и занялся делом. Вот трава осталась, вот еще... то ли плохо выбрал, то ли подрасти успела. Говорят, корень осота за майский день десять сантиметров под землей проползает. Пока почва не просохла, надо поправить утренние огрехи и разобраться с вредной мело-чью, вызванной к жизни дождем. Каждая из этих нежных былинок, стоит упустить время, превратится в матерую бурьянину, и то, что сейчас можно выдернуть двумя пальцами, через неделю придется корчевать. Поспешай! Летний день год кормит. Хуже нет травы, чем ярутка: пахнущие репой стебельки прут густой щеткой и, кажется, способны заглушить что угодно. Где-то Влас читал, что из ярутки получается отменный, в меру острый, не требующий пряных трав салат. Где вы, ценители зелени? Приходите на мой огород, я вас яруткой угощу. Рядом мак взошел самосевкой: никто его не сажал, с того года остался. Всходит дружно, блекло-зеленым ковром. Не выдерешь лишних ростков - задавит и ярутку, и себя самого. Ау, снулые нарки, поспешайте сюда, помогайте огород чистить!.. Персидскую ромашку во младенчестве от укропа не отличить, а молочай первый лист выбрасывает точь-в-точь, как огурец. За всем нужен глаз, всюду - рука, а время идет, не желая остановиться ни на минуту. Пора бы перерыв устроить, солнце уже на горбушку неба забралось, да все не собраться. Выдернешь приглянувшуюся редиску: алый «рубин» или длинную и даже с виду прохладную «ледяную сосульку», оботрешь о штаны, что неведомо когда успел натянуть в ожидании солнечного ожога, и жуй на здоровье. Мыть не надо - все свое и значит - чистое. Земля не пачкает, она растит.

Бекас куда-то подевался - не любит полуденного зноя, а на смену прилетели два чибиса: светлые, похожи на чаек, парят над волнующимся зеленым морем, резко, нездешне кричат. Давно пора обедать, в желудке тянет и словно клубок застрял; не иначе к вечеру расшалится заработанный в юности гастрит. Лекарство от него одно - горячий суп, но некогда ни варить, ни есть. Сейчас картошку не окучишь - на весь год без супа останешься. Влас отложил тяпку, взял мотыгу. Главное, не лениться, а сила в руках покуда есть. Землю вправо, землю влево: чтобы картошинам вольготно рослось, чтобы не жались к загнившей матке, наливались здоровым соком. А это что? Проволочник! Откуда только взялся, проклятущий?.. Ну, не обижайся, быть тебе без надглоточного ганглия, да и без глотки тоже. Не про твою честь картошка сажена.

Укроп срезать на сушку, покуда стебли не загрубели и не пошли а зонтик. Щавель укупорить в банки, чтобы среди зимы вспомнить зеленую летнюю радость. Базилик собрать. Гряды полыхают фонтанами уцелевших маков, цветут огурцы, а тыква, посаженная на прошлогодней компостной куче, раскидала плети на пять шагов во все стороны. Влас утер пот, глянул на дорогу. Показалось, будто Анюта спешит мимо плетня. Но нет, пусто у дома, сейчас все на огородах. Страда, как-никак. А хорошо бы... - Влас усмехнулся. - Ишь о чем размечтался, старый хрыч! Седина в бороду...

Давно ли был полдень, а солнце уже перевалило конек крыши, светит с правой руки. В городе на заводах да по конторам рабочий день заканчивается, народ, кто не выбил себе июльского отпуска, возвращается к родным телевизорам. Но в деревне день не нормирован: покуда солнце в небе - работай. Остановился на минуту, похрустел свежесорванным огурцом - и за дело. Патисоны, шниит-лук, молочная фасоль... горох лущить пора. Как там говорят? - Девка в красе, что горох на полосе, кто ни пройдет - всяк ущипнет. Где-то сейчас красотуля? Замужем, небось, давно. И дети взрослые. Серая хмарь наползла с востока, обесцветила небо. Сразу стало нежарко, сверху засеялась водяная пыль. Влас зашел в дом, натянул куртку и вернулся на огород. Покуда дождь не взялся как следует, надо обобрать тмин и кориандр, срезать иссоп, обтрусить созревший мак. Пресное жевать охоты нет, перец с гвоздикой покупать - пенсия не та. А с огорода берешь свое, незаемное. Жаль вот, погода подкачала.

Дождь, словно услышав просьбу, иссяк. Вечернее солнце выглянуло в прореху облаков, грустно улыбнулось желтеющей земле. Влас потянулся к лопате. Пусть болят ноги и ноет сгорбаченная спина. Но не выкопаешь в срок картошку - чем станешь зимовать? Ведрами таскал выкопанное, рассыпал сушиться вдоль сусек, особо откладывал самые ровные клубни - на семя. И не тяжела работа, а к земле гнет. За лесом прощаются с родиной журавли, кричат надрывно и горько. Солнце падает к западу.

- Добрый вечер, Влас Карпыч! Влас поднял голову. За забором стояла Анюта.

- А... здравствуй, здравствуй...

- Молочка не хотите? А то куда мне одной целый литр.

- Ну давай, - Влас принял банку. - Спасибо тебе. Ты погоди, я кабачков вынесу. Кабачки у меня родились - загляденье.

Прошаркал в кладовку, где на полках разлеглись кабачки, и тыква-стофунтовка была вкачена в ожидании будущей каши. Прежде чем поставить банку, отхлебнул молока.«Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком», - не про него сказано. Выбрал самонаилучшие кабачки и патисони-ну добавил большую, килограмма на полтора. Вышел на улицу. Анюты у забора не было, видать, не дождалась и уплелась в свою избу. Ну ничего, попозже сам отнесу. А сейчас, покуда солнце еще над лесом, дела справить надо. Морковь с жирным чмоканьем выдергивалась из земли, оставляя ровные лунки. Следом пошла свекла: круглая «бордо» и чуть приплюснутая «красная пуля». Мылкие на ощупь корни пастернака не желали вылезать на свет, их пришлось выкапывать. Петрушка и поздний сельдерей шли в сушку вместе с зеленью. Вилки белокочанной капусты покорно склонялись под нож. Змеей извивались корни хрена. Последним дождался уборки тапинамбур: его желтые цветы понуро висели, тронутые морозом.

Солнце коснулось леса. А дел еще непочатый край! Но, слава Богу, дома, а не под открытым небом, где снова сыпала мелкая, нудная морось. Затопить печку, разложить все по местам, слазать в подпол - накрепко укупорить семенной засек. Не по годам заботы. Хорошо, руки сами делают привычное дело, не нуждаясь в слепых глазах. Высохший лук собрать в вязки, чеснок в косы, бобы ссыпать в полотняный мешочек, так с ними ничего не станется, мыши бобов не едят.

За окном чернела темень. Неубранная с утра могила постели манила смятыми простынями. Надо бы поужинать, но неохота. Да и поздно - спать пора. Влас снял с печки горячий утюг, завернул во фланелевое одеяльце, уложил в ногах. Так-то теплее будет. Взял керосиновую лампу, вышел в сени. На улице тонко подвывал ветер. Из-под неплотной внешней двери дразнился узкий снежный язык. Холодно там на дворе и тьма египетская. Если и остались какие недоделки, то уж Бог с ними... Влас улегся в постель, поплотней укутался одеялом и задул лампу.

Владимир МАРЫШЕВ
ДЕРЕВО

Это было самое обыкновенное дерево - ни высокое, ни низкое, в меру раскидистое, с ровным прямым стволом и простенькими округлыми, слегка заостренными листьями. Оно одиноко росло во дворе старого двухэтажного дома на одной из тихих окраинных улочек города. Его крона возвышалась над крышей, и со стороны улицы могло показаться, что дом надел небольшую аккуратную шапочку. Дерево исправно распускалось весной, наполняя воздух горьковатым запахом лопающихся почек, цвело мелкими невзрачными сережками, затем выпускало в полет такие же малоприметные белые пушинки. Осенняя желтизна, едва появившись, как-то сразу, всего за несколько дней, охватывала листву, зато этот свой прощальный наряд дерево сохраняло довольно долго. Наконец листья начинали бесшумно опадать на подмерзающую землю, и двор становился скучным и блеклым.

Жильцы дома, не особенно сведущие в ботанике, редко задавались вопросом, что это за дерево. Вроде бы не липа, не тополь, не вяз. Ну и Бог с ним! Какая разница? Растет, зеленеет, радует глаз - чего еще надо? Лишь один из жильцов, Петр Сергеевич Пухов, питал к дереву странную привязанность, принимавшую какие-то совершенно необъяснимые формы. Он чуть ли не разговаривал с ним! Впрочем, лучше бы разговаривал, как одинокая старуха со своей единственной радостью - серой беспородной Муркой. А вот как понимать то, что Петр Сергеевич мог ни с того ни с сего подойти к дереву и полчаса простоять возле него с закрытыми глазами? Больше всего изумляло в такие минуты выражение его лица - загадочное, нездешнее, как будто Пухов медленно отплывал в видимую только ему страну грез.

- Жалость берет глядеть на нашего Петра Сергеевича, - говорила пенсионерка Рожкова своей приятельнице, заглянувшей на чаек. - Раньше-то, когда с женой в ладу жили, не чудил он, а как ушла она от него, с той поры и началось. К дереву привязался, будто к собачонке какой. Вот оно как бывает-то...

Но не все считали Пухова безобидным чудаком. Особенно невзлюбила его Анна Федоровна со второго этажа. Повстречав Петра Сергеевича, она неизменно поджимала губы и, глядя куда-то выше его головы, величественно проплывала мимо.

- Колдун он, вот вам крест, колдун! - втолковывала Анна Федоровна бабкам, с утра до вечера просиживающим на скамейке. - С работы придет, поест - и шасть к дереву! А сам ворожит, ворожит... Ох, натворит он нам делов!

Шофер Ступин, здоровенный рыжий мужик с руками, исколотыми татуировкой, завидев Пухова, басил:

- Сосед, а сосед! Прирос, что ли? Ты хоть лавочку там себе сооруди, а то все ноги отстоишь! Го-го-го! - Звук был такой, словно по двору катали бочку с камнями.

Пухов, как правило, ничего не отвечал Ступину. Но однажды шофер подошел и, хлопнув Петра Сергеевича по плечу так, что тот чуть не пригнулся, прогудел:

- Никак я, сосед, не скумекаю: клад ты, что ли, под корнями схоронил, а теперь выкопать не можешь? Жуть как интересно!Ну, признайся, будь человеком!

-Да это я... просто так... - нехотя ответил Пухов. - Пытаюсь его понять...

- Кого это - его? Дерево, что ли? Го-го-го! - Ступин хлопнул себя по коленям. - Так ты у нас, выходит, этот... как его... психопат? То есть, тьфу ты, телепат! Верно говорю, а? Ну и о чем таком оно у тебя думает? Ему, если хочешь знать, сейчас над одним кумекать надо: как целым остаться. Федоровна который день ноет - спили да спили. Ей оно, понимаешь, вид из окна закрывает! Вчера тоже ко мне бегала, уговаривала. Чуть не уломала, да в цене не сошлись.

Петр Сергеевич побледнел и напрягся.

- Я вас прошу... не делать этого, - произнес он неожиданно изменившимся голосом. - У нас ведь только одно дерево. Как же без него?.. Подождите минутку. - Он вдруг засуетился, полез в один карман, затем в другой, наконец вытащил две сложенные вчетверо десятирублевки и, протянув их Ступину, повторил: - Я вас очень прошу...

Шофер покосился на деньги и отработанным движением сгреб их с ладони Пухова.

- Да на кой оно мне сдалось!.. Думает, работника бесплатного нашла, карга старая. Пейзажи ей, видите ли, закрывает... Тьфу! - Ступин сплюнул и, грузно повернувшись, вразвалку направился к крыльцу.

Пухов проводил взглядом удаляющуюся необъятную спину, затем сморщился, достал из кармана упаковку валидола и положил одну таблетку под язык. Вечером у него был гость. Миша Гончаров, в незапамятные времена сокурсник Пухова, а теперь вальяжный доктор наук с щегольской «профессорской» бородкой, сумел выкроить время, чтобы заглянуть к давнему приятелю.

- Ну что, старик, - это последовало сразу после рукопожатия, - давай, как обычно, сваргань кофейку. Часик-пол-тора посидим, поболтаем. Больше, извини, не получится.

Разговор состоял из обычных «Как жизнь?», «А ты слыхал?..», «А помнишь, как однажды?..»

- Слушай, старик, - сказал Гончаров, отхлебывая кофе, - у вас тут какая-то ненормальная бабуся живет. Специально проследила, куда это я, а как увидела, что к тебе, прямо вся перекосилась. У нее что, на тебя аллергия?

- Ерунда, Миша. Не обращай внимания.

- Могу и не обращать, но согласись, что это странно. Ну да ладно. На чем мы остановились?

- Мы... Знаешь что, ты не мог бы мне помочь? Хочется с кем-нибудь из университета потолковать. Ты физик, а мне бы, понимаешь, биолога найти. Есть на примете?

- А в чем дело-то?

- Видишь ли... Я расскажу, только постарайся отнестись к этому серьезно. Тебя, знаю, удивить трудно, но то, что ты сейчас услышишь... В общем, так. У нас возле дома дерево растет, заметил? Не знаю почему, но я всегда любил на него смотреть. А как-то раз подумал: дерево-то живое? Живое. А раз так, то не может ли оно что-нибудь чувствовать? Ну, как люди, животные...

- Дерево? Чувствовать? - Гончаров чуть не поперхнулся. - Ну, старик, ты и выдал! Может, еще и высшую нервную систему у растений открыть собираешься?

- Да выслушай ты сначала! Конечно, должно чувствовать. Правильно - у деревьев нет ни глаз, ни ушей. Ну и что? А может, в них просто нет нужды? Может, растения воспринимают мир по-особенному? И мы, если очень захотим, сможем понять, как именно? Ты знаешь, я настолько увлекся этой идеей, что ни о чем другом и думать не мог. Нестерпимо хотелось проверить свою догадку. Только как? Не знаю, что бы предпринял на моем месте ученый, но я с полнейшим безрассудством полез напролом. Выбрал наипростейший путь: вышел как-то поздно вечером, чтобы соседи не видели, подошел к дереву и попытался представить себе, что именно оно может ощущать. В общем, попробовал как бы настроиться на его «волну». Внятно объясняю? Вот так я стоял и тужился представить себя деревом. Сам сейчас не могу понять, на что тогда надеялся, но только простоял полчаса, не меньше. И вдруг чувствую - со мной творится что-то странное. Тело стало как будто не свое, перед глазами все расплылось, а потом я и вовсе видеть перестал. Дальше вообще чудеса начались. Такие неправдоподобные ощущения возникли - даже описать их не могу. Тогда только и поверил: получилось! Первый «сеанс», правда, вышел коротким и довольно сумбурным. Следующей же ночью я его повторил, а потом стал и днем к дереву приходить. Тянуло меня к нему, как наркомана к дозе. Ну, а соседи... сам знаешь... Так что не удивляйся.

Гончаров молча поглаживал свою холеную бородку.

- Если бы ты знал, Миша! - Глаза Петра Сергеевича вспыхнули. - Если бы ты знал, какое это диковинное ощущение! Дерево словно врастает в тебя каждой своей клеточкой, постепенно и безболезненно. Это стоит испытать...

Гончаров внимательно посмотрел на Пухова, но ни любопытства, ни удивления, ни даже насмешки не было в этом взгляде. Только жалость.

- Все Ирину забыть не можешь? - тихо спросил Гончаров. - Я тебя понимаю, Петя. Но знаешь, не надо так... Это плохо кончится. У меня есть один знакомый психиатр. Так вот, он рассказывал мне кое-какие случаи из своей практики. Иногда бывает, что человек, оказавшись в одиночестве, начинает испытывать привязанность к самым неожиданным объектам. А потом попадает в больницу.

Пухов опустил голову.

- Это совсем не то, что ты думаешь, - глухо произнес он. - Я здоров. Более того, уверен, что повторить мой опыт может любой. И не обязательно с этим деревом - с каким угодно. Вижу, ты мне не веришь. Что ж, переварить такое трудно. Ну хорошо, представь, что ничего со мной не произошло, просто мне хочется, чтобы так было. Могу я высказать гипотезу или нет? Но я простой инженер, в этих вопросах дилетант. А вот ты, физик, ответь: возможны подобные поля или нет? Что думает наука?

- Ну... - протянул Гончаров, покосившись на чашку с остывшим кофе. - Это совсем не моя область. Биополями занимаются узкие специалисты, причем даже у этих самых спецов нет единой теории. И все они работают в направлениях, настолько далеких от твоего случая...

- Ну что ж... - Пухов вертел чашку в руках, словно забыв, что с ней следует делать. - Тогда считай, что разговора не было. Буду продолжать идти наобум. Авось, что-нибудь получится...

- Петь, да ты что, обиделся? - Гончаров тронул Пухова за плечо. - Сам же понимаешь: то, что ты рассказал, - фантастично. А ученые - народ серьезный. Вряд ли кто этим заинтересуется. Разве что экстрасенсы, но от этой братии я тебе советую держаться подальше. - Он задумался. - А, ладно, черт с тобой! Позвони на днях мне на работу. Я наведу справки. Авось, найдется какой-нибудь чудак.

Петр Сергеевич так резко поставил чашку на стол, что часть кофе выплеснулась на клеенку.

- Правда? Миша, да ты сам не знаешь...

- Брось! - Гончаров шутливо насупил брови. - Я тебе пока еще ничем не помог. Ого! - добавил он, взглянув на часы. - Мне пора.

Проводив Гончарова до перекрестка, Петр Сергеевич хотел сразу же отправиться спать, но неожиданно для самого себя оказался перед деревом. Постоял, вслушиваясь влегкий шелест листьев, затем протянул руку и коснулся ствола. Минуты через две Пухов ощутил привычное покалывание крошечных иголочек. Начавшись с кончиков пальцев, оно распространилось на все тело. Затем Петра Сергеевича обдало теплом, и наконец пришло то самое удивительное, ни с чем не сравнимое чувство сближения. Хрупкая, едва ощутимая связь на высочайшем, запредельном уровне сознания постепенно крепла, и в какой-то неуловимый момент мир вокруг Пухова сдвинулся и поплыл. Начинались метаморфозы - самая захватывающая стадия контакта.

Силуэты домов, выстроившихся вдоль улицы, заколебались и стали таять. Сухие точки звезд, проступившие на глубокой, насыщенной небесной синеве, размазались в бледные бесформенные пятна. Вскоре и это слабое мерцание погасло. Мир прятался в густеющую тень. Наконец она поглотила последние проблески света, и воцарился мрак. Зрение исчезло, как нелепая выдумка природы. Его сменило новое, совершенно необычное чувство: лишенный глаз, Пухов тем не менее ощущал позади себя громаду дома, скособоченную скамейку у крыльца, пару низкорослых кустиков. Предметы существовали теперь как сгущения в неразрывной ткани пространства. Мелкие, будничные заботы отхлынули. Пришло успокоение, понимание своей значимости в этом мире, сопричастности ко всему, что свершается вокруг. Спешка, суета - к чему они? Разве можно отвлекаться от главного - постижения удивительной связи живых существ, делающей даже ничтожную травинку членом грандиозного сообщества?

Время почти остановилось для Петра Сергеевича. Мысли текли медленно и спокойно, как соки в сосудах ствола. Пухов «выпал» из этого странного состояния, как всегда, неожиданно. И сразу же новый удивительный мир, полный гармонии и высокого смысла, бесследно исчез. Снова врезались в темноту одинокие желтые квадратики непогашенных окон, а над головой льдисто заискрились звезды. И вновь у Петра Сергеевича осталось чувство, что он подглядел в крохотную щелку лишь маленький кусочек великой тайны. Что-то еще мешало установить по-настоящему надежную связь, достичь полного слияния, растворения себя в дереве... или дерева в себе. С работы Пухов, как обычно, возвращался пешком. Он искренне удивлялся тем, кто предпочитал, вдыхая спертый, пропитанный бензином воздух, трястись в переполненном чреве автобуса. Не так велик город, чтобы нельзя было положиться на собственные ноги!

Едва завидев свой дом, Петр Сергеевич ощутил смутное беспокойство. Что-то было не так. Он машинально прибавил шаг, еще не осознавая, что же все-таки произошло. И вдруг понял: нарядная зеленая шапочка, летнее украшение дома, исчезла! Пухова обожгло внезапным холодом. Мелькнула мысль, что дерево пригнулось, собираясь поиграть с ним в прятки. Петр Сергеевич остановился, растерянно переводя взгляд с одного дома на другой, словно пытаясь убедить себя в том, что его кто-то дурачит. Потом он побежал... Аккуратный пенек желтел свежим распилом. Само дерево лежало поодаль - жалкое, вжавшееся в землю. Листья безжизненно обвисли, и видеть это, помня о том, как задорно они топорщились утром, было невыносимо.

- Как же это?.. - беспомощно пробормотал Петр Сергеевич. - Ахты!.. Как же это?..

И тут его словно толкнули в сердце. Всего один раз, но так, что он согнулся пополам. Перед глазами прыгали крошечные черные фигурки, а кто-то большой и грубый все не отпускал сердце, словно раздумывая, не сжать ли его еще сильнее, чтобы весь мир сузился в тонкую иглу безумной боли. Пухов судорожно глотнул воздух, обжигающей струйкой ворвавшийся в легкие. Жестокий великан нехотя разжал пальцы. Вдох-выдох, вдох-выдох... Боль постепенно уходила. Несколько минут Петр Сергеевич не двигался, затем медленно, словно боясь разбудить зверя, притаившегося внутри грудной клетки, побрел в дом. Дверь в квартиру Ступина была полуоткрыта. Уронив голову на кухонный стол и свесив до пола волосатую ручищу, шофер издавал могучий храп. На полу, возле плиты, не подавая признаков жизни, валялся тощий потрепанный мужичонка. Стол живописно украшали пустая водочная бутылка с двумя стаканами, яичная скорлупа и остатки копченой скумбрии.

Пухов вошел. Ступин всхрапнул как-то особенно протяжно, затем открыл глаза, и его опухшая физиономия расплылась в улыбке.

- Гля... сосед пришел... Ну, садись, выпьем. А, черт, ничего не осталось... Ну, ты, брат, значит, этого... опоздал.

- Вы зачем дерево спилили? - глядя прямо в мутные глаза Ступина, спросил Петр Сергеевич. - Обещали же!..

- Ну... обещал, -согласился шофер. -Так мне ж Федоровна два пузыря поставила! Во! - Он вытащил из-под стола вторую бутылку, тоже пустую. - Когда ко мне по-человечески, так и я... Ну, мы с Колькой, - Ступин кивнул на лежащего пластом мужичонку, - и того... сделали. Выручать друг друга надо? Верно, сосед?

- Знаете, кто вы после этого? - В интонации Пухова было нечто, заставившее хозяина выпрямиться.

- Ну... ты! - Шофер побагровел. - Чего приперся? Вали отсюда!

Петр Сергеевич продолжал стоять - маленький усталый человечек со слабым сердцем и тихим голосом. Стоял и в упор смотрел на Ступина.

- Не понял, что ли? - рявкнул шофер. И вдруг, остервенившись, вскочил, оттолкнул стол. Зазвенела посуда.

- Чего уставился? Чего уставился, говорю?? Убью-у-у!! - неожиданно завопил он, но почему-то не кинулся на Пухова, а, напротив, отшатнулся назад, прижался к стене, словно испугавшись, что этот мозгляк, поведший себя странно, «не по правилам», задумал какую-то пакость.

Петр Сергеевич постоял еще немного - спокойный, только неестественно бледный. Затем повернулся и молча вышел. Ступин за его спиной обалдело хлопал глазами. Пухов бесцельно прошелся по двору, стараясь не смотреть на поверженное дерево. Но это было невозможно. И тогда Петр Сергеевич подошел к пеньку. По привычке закрыл глаза и попробовал сосредоточиться, ни на что не рассчитывая, лишь в глубине души суеверно надеясь на чудо. И чудо произошло! Кончики пальцев ощутили покалывание, но не знакомое, ровное и даже чем-то приятное, а беспорядочное, как будто десятки крошечных злых насекомых соревновались, кто больнее укусит. Надоедливых мошек становилось все больше, и вдруг Петра Сергеевича захлестнула темная волна непередаваемой жути. Что-то острое вонзилось в тело, терзая и умерщвляя плоть. Адская боль! И тут Пухов перестал ощущать себя человеком. Это было слияние - то самое полное слияние, которое еще недавно казалось ему почти недостижимым. В последние, предсмертные мгновения биополе дерева претерпело гигантский всплеск, и теперь жалкий обрубок ствола, вцепившийся корнями в землю, каким-то мистическим образом выплескивал из прошлого волны боли и ужаса.

...Беспощадное железо рвет ткани, рассекает сосуды, несущие живительные соки. Ствол вибрирует в последних конвульсиях, затем начинает крениться. Стремительно приближается земля. Удар! Дерево подпрыгивает, пружиня на ломающихся ветвях. И - неподвижность. Мрак. Конец...

- Что это с ним? Ах ты, господи! Павел, беги сюда! Да подложите под него что-нибудь! Лизка, дуй, вызывай «скорую»! Ах ты, Господи!

Крики, беготня. Полдома высыпало на улицу.

- Ну-ка, расступитесь! Где больной? Дайте пройти! - Молодой симпатичный врач склонился над телом. Крики и причитания оборвались.

Врач поднял голову. На его красивом лице явственно читалась растерянность. Казалось, он столкнулся с чем-то настолько необычным, что это поколебало его представления о таких ясных, с точки зрения медицины, понятиях, как жизнь и смерть.

- Жив?! - выдохнула старуха Рожкова. Ничего не отвечая, врач полез в свой чемоданчик.
Борис ИВАНОВ,
г.Воронеж
ИДИОТСКАЯ ШУТКА

Я так до сих пор и не пойму, как у меня хватило ума клюнуть на эту выдумку проклятого придурка Бертика. Хотя довольно легко догадаться, что если родители додумались назвать свое чадо в честь знаменитого физика, совершенно не заметив того, что иностранное «Альберт» плохо согласуется с фамилией Кобыло, а у жертвы их изобретательности не нашлось другого способа потратить лучшие годы своей жизни, чем окончить пару факультетов в самых престижных вузах страны, то к идеям, высказываемым этой жертвой надо относиться с осторожностью...

В тот вечер мы допивали остатки кофе, сохранившегося с доперестроечной еще поры в богатой некогда («профессорской») квартире Альберта, обсуждали печальные перспективы дышащего на ладан СП, в котором свела нас судьба, и ругательски ругали конверсию, из-за которой оба сидели на чудовищной мели. Оба мы в былые времена неплохо зарабатывали в «почтовых ящиках» и считались ценными членами общества. Речь шла, в частности, о том, что после того, как жена Альберта окончила оформлять свой с ним развод и подалась к родным за бугор, стоило подумать о том, что свободному теперь, как птица, гению можно перебраться в аппартаменты поскромнее, а теперешнее свое жилье сдать в аренду за неплохие «бабки». Его, дурака, больше всего огорчало, что надо будет как-то обойтись с его домашней лабораторией, занимавшей все свободное пространство в соседней комнате и часть - в той, где мы сидели.

- Впрочем, есть у меня еще кое-какие идеи... - вяло молвил Бертик, больше для того, чтобы уклониться от основной, явно для него неприятной темы нашего разговора. - Вот, посмотри-ка...

Он бросил на стол две в равной степени помятые зеленые бумажки. Обе по сотне долларов. Я отнесся к ним с почтительным вниманием. Секунд через пятнадцать-двадцать я швырнул их на стол, как если бы это были разозленные змееныши.

- Ты, друг, опупел совсем! - резко констатировал я. - Ты давай с этими ребятами завязывай, которые тебя надоумили баксы печатать! Если, конечно, они тебя еще не повязали по рукам и ногам...

Номера на бумажках были одинаковые.

- Баксы напечатал банк. В Штатах, вполне законно. Вот ты мне скажи, - сколько их тут, по-твоему?

- Настоящих - сотня. И еще сто - явная подделка. Которая бумажка настоящая, которая - нет, не знаю, не эксперт. Знаю только...

- Так вот, перед тобой ровно сто баксов. Только они существуют, ну... немножко иначе, чем все другие купюры такого достоинства. В двух местах одновременно. Ты внимательнее посмотри.

Я посмотрел внимательнее. Если это и была подделка, то исполнена она была высококвалифицированным и полным идиотом (кем, в сущности, и являлся Альберт Кобыло). По крайней мере, от большого ума не станешь на поддельной купюре воспроизводить те же следы сгибов и еле заметное масляное пятно, что были на настоящей.

- Это то, что называется «молекулярное копирование»? - поинтересовался я. - Тогда это все равно подведут под статью...

- Да нет. Ты не понял. А еще физик... Ну скажи мне, что такое, по-твоему, материальный объект?

- Здрасьте... Это что-то не из той оперы, Бертик...

- Так вот, материальный объект - это область пространства, в любой точке которой этот обьект существует с какой-то долей вероятности...

- Учили это... Так то - в микромире. Про электроны. А тут - доллары США...

- ...которые состоят из тех же элементарных частиц, к которым относится все то, что ты учил... Или, думаешь, в Штатах электроны и протоны качеством получше будут? Не такие размазанные?

- Ну область пространства, ну облако, ну ладно, а дальше-то что?

- А дальше, мой дорогой, то, что само по себе такое облако напоминает сферу, а под действием разного рода полей меняет форму, расщепляется. Мне вот и удалось создать такое поле... точнее, суперпозицию... ну - комбинацию полей, в котором облака вероятности частиц, возбужденных сперва особым образом, раздваиваются на пары квазисамостоятельных облаков... Как только мы поле убираем... - он не торопясь вышел в соседнюю комнату и чем-то щелкнул, мерзавец, - облака сливаются и раздвоение прекращается. Бумажка - снова одна...

Так оно и было.- Вот я и думаю, - продолжал Бертик, - если хорошенько преподнести эту идею... штатникам, например... Так ведь можно и заработать немного. Вот, например, тем ребятам, которые придумали что-то с переливанием крови... - вчера по телику показывали... Таким немцы компьютер обещали...

- Каким штатникам, мать твою? Ты, друг, похоже, совсем плохой... Эта штука... Эту твою выдумку из рук выпускать нельзя... так сразу. Давай-ка разберемся. Ты вот что мне скажи. Ну, если так рассуждать, то получается, что в каждой из двух этих бумажек...

- В одной бумажке. А в двух - ее воплощениях, если уж на то пошло, - с ужасно умным видом поправил меня Бертик.

- Хорошо. Так вот, на каждое из этих воплощений должна приходиться, в общем, половина эффективной массы первоначальной купюры...

- Ага - вижу, все-таки мыслишь как физик... Если бы не было еще и энергии расщепляющего поля, так бы оно и было. Мало того, наверное, каждое из этих воплощений было бы еще и полупрозрачным. И другие такие интересные вещи... Но энергия поля увеличивает массу каждого из воплощений, поддерживает ее на уровне целого объекта... И как бы снимает, маскирует эффект расщепления. Каждое из полученных воплощений еще к тому же и квазисамостоятельно... Если только не будет происходить реакций на уровне элементарных частиц - тогда их... э-э... судьбы будут сопряжены...

- Стоп! - обалдело выговорил я. - Но ведь эта масса, которую компенсирует энергия твоего поля, это... Это же граммы! Граммы!! Получается, что мы здесь сидим на водородной бомбе... Откуда, кстати, столько?

- Это очень интересный эффект... Я, признаться, не ожидал этого. Во многом надо разобраться... В общем, я полагаю, что расщепляющее поле переносит энергию к раздвоенным объектам откуда-то из областей пространства, где существует большой перепад в плотности электромагнитного излучения. Ну, из хромосферы Солнца, например...

- Так... Значит, у тебя еще и новый источник энергии обнаружился в качестве побочного эффектика? Ты вообще соображаешь, что это все означает? Слушай, а что если это твое поле, извини за выражение, колебнется? Здесь же так рванет... Оно на каком расстоянии действует, это поле? Если прямо от Солнца энергию качает?

- Ну, собственно расщепляющий эффект сохраняется, я думаю, в пределах магнитосферы Земли. А вот эффект переноса энергии мною не изучен. И с экранированием поля не все так ясно.

- А... а оно не вредно? А то...

- Нисколько. Даже если расщеплять, скажем, тебя или меня...

- Что, и живые существа - тоже?..

- Еще как... Я на мышках попробовал. А потом - на себе. И знаешь - ничего. Правда, много неясного... Но с этой точки зрения - можно уже сейчас решить массу практических проблем. И никакой уголовщины... С баксами - это я просто так, для наглядности... Вот, например, - твоя проблема с Анной и с греками...

- То есть? Ты хочешь сказать... - Я расхохотался. Это действительно было очень забавно - надуть таким манером злую судьбу. Дело было в том, что в этот понедельник срывалось подписание контракта на поставки изделий нашего СП (и без того не слишком ходовых) в Афинах. Вероятность того, что партнеры будут согласны тянуть время и дальше, была уже слишком мала, а обстоятельство, которое мешало мне вылететь в воскресенье, было существенным - Анна не соглашалась переносить день регистрации брака. Нашего с ней.

Я посмеялся еще немного, а потом спросил:

- А ты что - действительно пробовал на себе? Альберт молча принес кассету с видеозаписью и минут тридцать мы ее просматривали. Потом я позвонил Леше и сказал, что билет на Афины сдавать не нужно.

- Только ты это... Постарайся в дороге много не есть. Лучше вот что - приготовим сейчас килограммов пять бутербродов и термос. И тоже расщепим... - сказал Бертик, когда мы закончили последние приготовления. - Понимаешь, живое существо, оно немного отличается от баксов... У них... в общем, нет обмена веществ... А если у тебя заметная часть массы заменится на нерасщепленные атомы, то потом, при воссоединении... Короче, непонятно, что может получиться.

- Спасибо, что вспомнил, - ответил я, передернувшись. - Режь колбасу, поставь воду кипятить...

Когда мы закончили все приготовления, было уже достаточно поздно, и я молил Бога, чтобы Леша не подвел нас с машиной до Шереметьево. Так что сама процедура расщепления прошла в спешке и без особой торжественности. Я просто уселся на табурет посреди укрепленного на полу цинкового круга и прижал к животу сумку с провизией. Бертик сообщил мне, что включает активацию, и меня тряхнуло током. Перед глазами поплыли огоньки. Я не успел обругать Альберта - он скомандовал:

- Включаю поле!

И ровным счетом ничего не произошло. Я зло повернулся, чтобы посмотреть на хозяина, и обнаружил, что за моей спиной, на точно такой же табуретке, сидит с сумкой в руках довольно неприятный тип с серой усталой физиономией. Меня он заметил не сразу.

- Ну? - спросили мы хором. Потом встали. Я догадался протянуть своему двойнику руку, и мы «познакомились». Некоторое время мы осматривали друг друга и самих себя, а Бертик ходил вокруг нас и снимал все это дело на видео.

- Так, - сказал я с легким упреждением. - Ну, я пошел... Счастливого пути.

- Ты куда это? - онемел от возмущения второй «я».

- Домой - у нас завтра сочетание. Законным браком.

- Э, нет... Это еще надо решить, почему именно мне лететь, а тебе - жениться...

До мордобоя дело не дошло - бросили жребий. Больше я в азартные игры с Судьбой не играю.

- В конце концов, после воссоединения у вас снова будет общее прошлое. - успокоил нас Бертик, но как-то неуверенно...

И я взял кейс с бумагами и отправился вниз, где у подъезда уже нетерпеливо попискивал клаксоном Леша. Что было дальше, вы уже, наверное, слышали. До Афин я не добрался и даже «раздвоенных» бутербродов не попробовал. Это был именно тот, предпоследний, случай с захватом самолета. Четверо суток мы сидели под чеченскими автоматами в Минводах. Потом был штурм и - для меня - госпиталь. Про эпопею с выяснением моей личности и все, с нею связанное, рассказывать тошно. Бертик ко мне в палату зайти осмелился только недели через полторы.

- Знаешь, - запинаясь, промямлил он. - Мы, кажется, упустили время...

- Это ты про обмен веществ? - спросил я зло. - Что же, прикажешь мне тут с голоду подыхать, с пулей в заднице?! А бутерброды твои затоптали, когда вся эта буча началась...

- Да, и пища, и медикаменты... В общем, и у тебя, и у... у него много изменений накопилось в организме. Так что я бы не стал... Понимаешь, уже значительная часть тебя состоит из обычных атомов - нераздвоенных...

- Что же, мне так и оставаться в двух лицах? - ошарашенно спросил я. - А Анна, а прописка?

- Аня хорошо живет... с тобой. С тем, который... Одним словом... Квартиру они согласны тебе оставить.

- Ну, спасибо,тебе,Бертик!

- Да я понимаю, нелегко тебе адаптироваться к этой ситуации. Но у меня есть идея... Если сделать из этого сенсацию... Феномен раздвоения... Можно заработать много денег.

От костыля он увернулся. И вообще, пришлось его предложение принять - все и так выплыло. Этот мой дубль еще к тому же влип, когда попытался вернуть авиакомпании дубликат моего билета на Афины... А потом еще подал на нас с Альбертом в суд, когда мы продали права на публикацию моих записок и на телеинтервью. Мол, подорвали его авторитет как предпринимателя и хотели разрушить семью. Не зря он мне с самого начала не понравился. Я сразу понял, что доверять этому типу нельзя...

Рисунки Виктора ДУНЬКО


на предыдущую страницу к началу этой страницына следующую страницу