Техника-молодежи №1 2000 г
 
 
ГЛАВНАЯ
СОДЕРЖАНИЕ
ВПЕРЕД
НАЗАД

Что ты, батюшка? Не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел?

А. С. Пушкин. «Гробовщик» 

Булыжники мостовой как черепа ребячьи, от колокольни веет стариной и величьем. А я прохожу с ни на что не похожим обличьем... Где же картины моей потусторонней яви? Холсты потускнели. Ничего не осталось. Ни девичьего смеха, ни детского страха. Все лишь мгновенье и прихоть, дуновение вздоха, горстка теней из пыли, пепла и праха, сотканных из мгновений призрачных, как дуновенье на зеркальном стекле, как бельма средостенье. 
Мирослав Крлежа.
«Человек после своей смерти ходит по городу»

 

ЛИЧНАЯ ВЕЧНОСТЬ АНДРЕЯ МАЛОВА

1

Последнее время Андрею Малову все чаще стали встречаться на улицах Москвы давно умершие близкие и просто хорошо знакомые люди. Поначалу Андрей не очень-то и обращал внимание на эти мелкие происшествия. Ну и что такого особенного в том, что на старом Арбате в людском круговороте несколько раз кряду на одной неделе перед ним промелькнуло усталое лицо его тестя, спешившего куда-то все той же прихрамывающей походкой?! Причем даже зимняя шапка-ушанка была характерно сдвинута набок. 
     Следом Андрею почудилось, что старуха-нищенка в низко надвинутой на глаза шали похожа на его горячо любимую бабушку, но, приглядевшись, он убедился в очевидной ошибке и даже облегченно вздохнул, бросив ей в коробку медную мелочь. 
     Впрочем, зима только начиналась. Неожиданно сбылись предсказания синоптиков: в столице установились крепкие морозы; при повышенной влажности и сильном ветре прохожих изрядно пробирало, что называется, до костей; приходилось передвигаться перебежками, естественно, не очень-то озираясь по сторонам. Поэтому когда в Столешниковом переулке Андрей столкнулся со стариком, оцепенело привалившимся к стене свежеотремонтированного особняка, то даже не выругался, мол, путаются под ногами тут всякие, а продолжил пробежку, собираясь свернуть в сторону ближайшего метро, как вдруг все-таки остановился, оглянулся, но уже не увидел на месте столкновения досадной помехи, хотя абрис стариковской фигуры, зачерпнутый боковым зрением, до странности напоминал очертания его отчима, умершего два года тому назад и похороненного совсем уж далеко от Москвы. И пальто было то же самое, грубо сколоченное провинциальным умельцем, с увесистым воротником серого каракуля в крупных завитках; и шапка, комбинированная из кожаных лоскутов и того же каракуля мышиного цвета, нахлобученная строго по центру черепа, напомнила разом Андрею о строгом укладе, установившемся с незапамятных времен в его бывшей семье, состоявшей из отчима, матери и его младшей сводной сестры. 
     Эхо поселковой жизни резануло по нервам тягучим струнным перебором расклеившейся гитары, скрипучим пением рассохшихся половиц и осевших дверей, и даже слежавшийся рыхлый снег стал источать давно забытый запах нафталина, которым щедро посыпали недра гардероба и чемоданов, где хранились носильные вещи. 
     Андрей зябко передернул плечами, спустился в метро, вошел в вагон, быстро сел на подвернувшееся свободное место и едва не проехал нужную остановку, пребывая в сиреневой полудреме нахлынувших воспоминаний, нескончаемого разговора с самим собой.

2

Обстоятельства моей теперешней жизни сложились таким образом, что я, книжный график и бывший ветеринар, самоосвободился от отбывания времени на службе, перестал вибрировать по различным издательским пустякам, а пустился в свободное плавание, вернее, стал просто плыть по течению жизни, почти не прилагая никаких усилий, только время от времени совершая вполне легальные финансовые операции для поддержания минимального достатка в семье, скажем, продавая на Измайловском вернисаже картинку-другую, а то и поднадоевшие антикварные вещицы, скопленные многолетним интересом к предыдущему столетию. Когда же и эти операции стали приносить нечто вроде бульона от яиц (все вы знаете, конечно, замшелый анекдот про еврея, торгующего на базаре вареными яйцами по цене обычных и несказанно довольного тем, что и он при деле, да еще и бульон остается) во мне сдвинулся некий тормоз, мешавший свободному волеизъявлению и чувствоизлиянию, и я стал во время поездок на транспорте (метро, троллейбус, автобус) зарисовывать свои нехитрые фантазии, или, скорее, фантазмы (фантазийные зарисовки с натуры), получая при этом неизъяснимое удовольствие. Прав старик Фрейд: вытеснение жизненных заноз и подсознательных желаний путем рассказывания («у царя - ослиные уши») либо размазывания по холсту или бумаге масляных красок, акварели, гуаши, наконец, машинописного шрифта - весьма целительно для вытеснителя и порой полезно для кошелька, если, конечно, найдутся ценители. То ли Сименон, то ли Чарли Чаплин, впрочем, кажется, все-таки оба, общаясь друг с другом, заметили, мол, все мы сумасшедшие, только нам, счастливчикам, за наше безумие еще и платят. Да и наш Александр свет Сергеевич Пушкин тоже беззастенчиво признавался: пишу-де для себя, печатаю для денег. Горячо его в этом направлении поддерживаю, однако, если первое мне еще с грехом пополам удавалось, то второе оборачивалось на поверку чаще всего бульоном от варки яиц. 
     Примечательно также, что обстоятельства нынешней моей жизни почти не оставили надежды на лучшее; можно, так сказать, поднять тост за успех безнадежного дела всей моей жизни. Что ж, зато с воистину олимпийским спокойствием я смотрю на закат века, на закат империи и продолжаю свой путь без оглядки на кумиров своей юности (разве что Марк Аврелий или Августин остались таковыми), часто повторяю себе: «Аве Цезарь, моритури те салютант», или еще, для разнообразия: «Вае виктус», показывая тем самым квазиобразованность и псевдоэрудированность советского школяра. Мы ведь гимназиев не кончали. 
     А время течет и течет, а часы тикают и тикают, а счетчик Гейгера щелкает и щелкает, а человеческое сердце стучит и стучит, не переставая до самой смерти, и никто не возьмет в толк, что все это многообразие происходит только для того, кто целеустремленно занят процессом вглядывания и вслушивания, так сказать, процессом обретения личной вечности, личного бессмертия. 
     Ни одной страсти не отдавался я всей душой - ни написанию картин, ни поиску чужих холстов и гравюр для любимой коллекции, ни охоте за женскими ласками, ни выставочной борьбе. Талант свой я охотно зарывал в землю, ибо надо было кормить семью, всех своих кошек и собак, надо было быть трудолюбивым колесиком в общественном механизме, и только нынешнее благословенно-проклятое рыночное время остановило мой альтруистический бег, остановившись само. 
     Вот это остановившееся время и есть моя личная вечность. 

3

Поселок, в котором прошло детство Малова и большая часть быстро промелькнувшей юности, располагался на одном из холмов разрушенной уральской гряды. Дом, срубленный из ровных смолистых бревен, поначалу казался пытливому мальчику высоким и очень просторным. А когда Андрей оставался в помещении один, то коробка сруба становилась неуловимо похожей на тарелку-усилитель старенького радио, каковую сейчас и в антикварном магазине не сыщешь; пространство мгновенно наполнялось всевозможными звуками и шумами - гулом, треском, лязгами, скрежетом, обрывками разговоров на непонятном наречии, доносившимися вроде бы из подвала. В прихожей под выцветшим домотканым половичком таилась дверца в голбец (так именовался погреб), которая поднималась за искусно приделанное к ней кованое кольцо и затем обязательно откладывалась в сторону, чтобы можно было свободно шастать туда-сюда, совершая нехитрые телодвижения при переноске домашнего скарба и собственноручно выращенных овощей и фруктов. 
     Нередко, оставаясь в полном одиночестве поздним вечером, а порой и долгим летним днем, перепуганный невесть чем, а вернее - шумами из подвала, Андрей находил тяжелый молоток и пятидюймовые гвозди, в несколько ударов приколачивал крышку погреба, конечно, не до конца, не вбивая гвозди по шляпку в окрашенные доски, чтобы в считанные мгновения выдернуть их припасенным заранее гвоздодером, как только вернутся родители (а отчима он считал родным отцом до своего двадцатипятилетия, узнав о своей незаконнорожденности только тогда, когда сам стал отцом прелестной крохи-дочурки с голубыми незамутненными глазами и белокурыми цыплячьим пухом на темечке вместо полноценных волос). 
     Сейчас, когда он сам уже «едет с ярмарки», подобных вещей у него нет и в заводе, да и кто собственно, какая нежить и нечисть может выползти из современного модернизированного подвала панельного дома-башни, пронизанного разного калибра трубами водоснабжения, канализации и отопления, постоянно освещаемого электролампочками, которые, впрочем, имеют обыкновение перегорать. 

4

В Москве прогремели взрывы: террористы подорвали два дома, то ли это чеченский след, то ли, как предполагают столичный мэр и подначальные ему СМИ, провокации неких загадочных организаций. Вот тебе и нечисть подвальная. Вот тебе и всемогуще-вездесущая ФСБ: никто ничего не знает, никто не предвидит и не слышит. Точь-в-точь три китайские обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Довольно популярная песенка времен нашей юности. И все равно не только я, бесстрашный капитан запаса, фаталист, не желающий пропустить день без заработанного рубля, но и большинство жителей столицы - все мы мчимся по своим неотложным делам, хотя и побаиваясь, но все-таки надеясь на русский авось... Авось пронесет. За окнами мороз, а в душе только что отгоревшее лето. Жара стояла под сорок, говорят, такой не бывало с 1936 года. (Что-то сулит год будущий, символическое совпадение назревает.) Все мои заработанные деньги уходили на пиво, минеральную воду, «Кока-колу» и, слава Богу, что я уже (и еще) мог себе это позволить. А в середине так называемой перестройки на минералку и колу в пластиковых бутылях смотрел музейными глазами: пленяет, но руками трогать нельзя. Чем же все-таки закончится Ха-Ха век? 

5

В конце недели Андрей отправился на Никольскую в «Художественный салон», чтобы прикупить себе бумаги, сангины, всевозможной гуаши, наконец, приобрести давно вожделенные кисточки из колонка и белки. Дома попадались под руку либо совсем вытертые, либо намертво ссохшиеся. 
     Подходя к магазину, он заметил за собой слежку. Обернувшись, вычислил нырнувшего за спины прохожих подростка. 
     «Странное дело, - подумал Андрей. - Кому это надо следить за мной. Диссидентов сейчас, вроде, не ловят. Ну что ж, потягаемся». И в свою очередь нырнул в подворотню около «Худсалона». Затем, не оглядываясь, ускоряя шаги, проскользнул во вторую арку. Там был совершенно глухой двор, давно изученный Маловым по заходам в гости к приятелю, работавшему в «Строительной газете». Ее редакция давно съехала из замыкавшего тупик особняка, и сейчас в нем располагался журнал «Знамя», где у Андрея знакомых уже не было. 
     Андрей резко свернул вправо и притаился за углом стены. Через несколько мгновений ловушка сработала: из арки выскочил его преследователь. Теперь Андрей смог его рассмотреть как следует. Это был юркий подросток лет двенадцати, одетый несколько не по сезону и вообще-то чудновато - в куртку, которая больше напоминала вышедшую из повсеместного обихода фуфайку, и вытертые байковые шаровары. Шапки на голове не было. Обут подросток был в валенки, подшитые автомобильной резиной. Андрей схватил «юного следопыта» обеими руками, впрочем, тот не предпринял никаких попыток к освобождению. Малов развернул добычу к себе лицом. Что-то очень знакомое было в чертах подростка, и в то же время пугающе странное. 
     Подросток молчал и смотрел на Малова немигающим взглядом.  В памяти Андрея словно щелкнул переключатель. Был, был у него знакомец в начальной школе Витек Полосухин, полный сирота. Его еще в суворовское училище устроили; вскоре Витек зашел в увольнение к нему домой в новехонькой форме, отъевшийся, взял почитать редчайшее издание «Сказок» Гауфа, довоенное, и не вернул. Обычное дело. 
     Позже Андрей пробовал разыскать забывчивого курсанта, но ему сообщили доброхоты, что утонул Витек в Москве-реке в половодье... И вот надо же - встретились. Странно только, что он, Малов, уже «с ярмарки едет», а Витек ничуть не изменился внешне, даже не повзрослел. 
     «Ерунда все это, какой еще тут Витек? Совсем я, видно, с глузду съехал, жизнь треклятая заморочила», - подумал Андрей, а вслух спросил: 
   - Ты что за мной следишь? Как зовут-то, не Витьком ли случайно? 
   - Естественно, Витек. Ты же меня сразу признал, я это просек, не прикидывайся, - хрипловатым дискантом почти выпел подросток, отвернув в сторону царапающий взгляд. 
   - А что ж ты не вырос нисколько, так пацаном и остался? - продолжил расспросы Андрей. 
   - Да ты же сам знаешь. Я же утоп сорок лет назад. Несчастный случай. 
   - А чего тогда по городу бродишь, людей пугаешь, если взаправду утонул, а не шутишь? 
   - Да знаешь, соскучился я. Давно ни с кем побазарить не удавалось. А ведь жутко хочется отвести душу. Ничего, придет срок, сам намолчишься, поймешь меня.
   - А о чем говорить-то будем? 
   - Хоть о чем. Давай вспомним, к примеру, как тут неподалеку в лапту играли, в «чижика», в «попа гоняли», в городки... Ты не забыл случаем? 
     И Малов сразу же вспомнил давние долгие дни и вечера, всевозможные игры своего детства. Он ведь заводила был, рукастый, сам выстрагивал лаптешники, биты разные, деревянного «чижика», городошные принадлежности... Это сейчас детские игры покупаются в магазинах, полными комплектами, а раньше все забавы были самодельные. 
   - Слышь, Витек, а может, тебе мороженое купить или пирожное? - уже ничему не удивляясь, спросил Андрей. 
   - Не-а, я жрать не хочу. Слушай, а у тебя дети есть? 
   - Есть, конечно. А что это ты спрашиваешь? 
   - Ты счастливый. Потом будет с кем вволю поговорить. С родственниками разговоры можно долго вести. А вот у меня никого нет. Мать неизвестно где сгинула, а об отце я вообще ничего не знаю. На войне погиб, где-то в Пруссии. Ну да ладно, пора мне.
   - Куда пора? - автоматически переспросил Андрей, понимая, что ответа не будет. 
     А собеседник тем временем скрылся в арке, окинув на прощание Малова немигающим тусклым взглядом. 
     «Вот черт, уже покойнички мерещатся! Разговоры с ними веду, не хухры-мухры», - резюмировал Андрей и отправился обратной дорогой из тупичка - в магазин за покупками. 

6

Сегодня - суббота. У нас нынче, как в песне пелось, суббота. Жара схлынула, но остаточное чувство неудовлетворенности осталось. Хочется лежать в ванне на манер древнеримского патриция или бедного Марата (не арбузовского или искандеровского персонажа, а того подлинного, француза), еще не убитого Шарлоттой Корде. 
     Длится кордебалет тополевых пушинок. Летний снегопад. Пух забивает ноздри, носоглотку. Как я писал в юности: «Был каждый шаг как вечный шах. Полно в носу, полно в ушах. Везде, где день горел и пух, летает тополиный пух». 
     Вчера Света спросила меня, знаком ли я был с Леонидом Мартыновым. Действительно, имел честь знать,- ответствовал я с гордостью. Немало произошло в моей личной вечности, так сказать, на веку истого и истового любителя поэзии и живописи, выпавшего из пермского гнезда. О Пермь, Пермь, где сегодня мужчины пьют от пуза баварское пиво (сбылась вековечная мечта идиота!), а красотки ходят на центральный проспект продавать тело (видимо, лицам вездесущей, хотя в природе и не существующей «кавказской национальности»!). Город моего далекого детства, ты сегодня прекрасно обходишься без меня. В каком-нибудь Шубашкаре мое имя скромного графика-ветеринара имеет больше весу, нежели среди твоих бездарных инженеров человеческих душ. Впрочем, такие инженеры - какие души. 
     Мои дети (дочь и зять) улетают в Париж, а всего две недели тому назад дочь с женой вернулись из Турции. Дернул бы черт меня родиться с моей душой и талантом именно сегодня, вернее, дернул бы обернуться сегодня двадцатилетним (Фауст новоявленный!). Не мучился бы, не рефлексировал бы сегодня, вышедший на предпенсионную прямую, сомнительно богатый духом и весьма нищий ресурсами. 
     Не успеваю воплощать задуманное. Надо бы сидеть дома и заполнять холсты сюжетами. На худой конец - лепить в пластилине. Рентабельная возможность была бы больше, но в погоне за сиюминутным теряю вечное. Ежедневно зарываю в землю таланты. Одна радость - научился и приучился работать в транспорте, рисую на коленке как одержимый. 
     Мое послание в вечность, увы, меня не удовлетворяет. Написав на одном дыхании триптих и несколько этюдов, я стал пробуксовывать на продолжении, к тому же триптих после одобрения профессиональным искусствоведом мне отфутболили в одной галерее, где, меж тем, выставлено столь много ерунды. Вот так, я разбежался украсить галерейные стены, а вышло, что недостоин. Темперамент вянет, мне становится неинтересно валять дурака только перед самим собой (без зрителей), ушел куда-то элемент озорства и самоиронии, са-моподначивания. Нужны, явно нужны стимуляторы, главные - одобрение, репродукции, гонорары - сейчас невозможны, а значит, превозмогай, братец, саморазрушение. К сожалению, не кури. Наркотики - тем более, не приведи Господь. Женщины исключены. Могла бы больше и чаще похваливать жена, но она так утомилась за долгую жизнь со мной преодолевать всяческие невзгоды, к тому же у нее - собственная теория сдерживания Овна. Она решила раз и навсегда, что меня в целях профилактики и не токмо нужно бить, бить и бить, чтобы не заносился, не возносился, не самодовольствовался. Я ей кажусь сильным, хотя давно, наверное, ослаб «от преодоления трудностей», от жизни... 

7

Купив необходимое, кстати, по бешеным ценам, ибо ничего отечественного, одни импортные причиндалы (раньше о подобном только мечтали, да ведь и цены кусались не меньше), Малов решил заглянуть в «Славянский базар». Надо было согреться чуток, перекусить, успокоиться. Все-таки Витька Полосухина встретить и говорить с ним, утопленником, - чушь какая-то, фантастика да и только... Нет, точно шарики за ролики забегать стали. 
     Ресторан был почти пуст, не говоря уже о былой всегдашней очереди у входа. Малов быстро разделся, оставил дубленку в гардеробе, захватив с собой пакет с приобретениями (гардеробщик не брал ни в какую: понятное дело, вдруг там бомба) и устроился невдалеке от бассейна с фонтанчиком. Фонтан не работал - время не вечернее. И это даже обрадовало Андрея, напомнило стародавние времена повсеместного дефицита. 
     Он заказал водку, харчо, филе по-суворовски и на десерт чашечку кофе. Андрей оставался неисправимым кутилой, давно пора было бы завязать, и так все зубы проел, но горбатого едва ли и могила исправит... 
     Заказ пришлось, по обыкновению, долго ждать. Впрочем, бутылку водки официант принес мгновенно, поставил хлеб и графин ядовитого по цвету напитка, хотя Малов его не заказывал, но такова была ресторанная традиция. Славно было другое - помимо хлебных ломтиков подали тарелочку с пирожками (домашняя выпечка - один к одному). Андрей не стал дожидаться харчо, промелькнуло, конечно, легкое сожаление, что не надо было жмотиться, а заказать хотя бы простенькой закуски - селедки, что ли, салат «оливье», икры, наконец (финансы вполне позволяли); он налил полную рюмку и выпил без всякого внутреннего тотального тоста, сразу налил по новой и выпил без раздумий. Затем осмотрелся и за ближайшим же столиком обнаружил давнего знакомого (еще одного, если считать Витька), как его звали, забыл за давностью лет: Алексей или Аркадий... 
     Знакомый, одетый в офицерскую форму, сидел со своим коллегой, юным лейтенантом, чьи петлицы на кителе были украшены змеей с чашей, медики, понятное дело. Оба офицера ничего не пили и не ели, к тому же даже не разговаривали. Почему-то они явно нарочито не обращали на Андрея внимания, стараясь не сталкиваться с ним взглядами. 
     Андрей давно уже был не робкого десятка, он резко встал и подошел к соседнему столику. 
   - Добрый день, коллеги. Не возражаете? И, не дожидаясь ответа, без приглашения сел на свободный стул. 
   - Что, господа, не признаете бывшего сослуживца? Мы же с вами, кажется, в УрВО два года оттрубили?.. 
     И тут Андрей вспомнил, что первый офицер, старлей, Алексей или Аркадий (тоже, кстати, заядлый книжник, как и он) в свое время свалился (или был столкнут) с пятого этажа, когда неистово рвался через балкон в комнату к горячо любимой жене, которая заперлась и не допускала его, пьяного, к себе. Поговаривали позже, что была она не одна, и Алексей или Аркадий рвался выяснить-таки отношения с соперником, вот и довыяснялся. И Андрей еще вспомнил, как он вез гроб, укрытый еловыми лапами (чего-чего, а елок на Урале тогда была сущая прорва, впрочем, и сейчас, наверное, они не редкость), а на соседнем грузовике в том же направлении - на кладбище - ехал духовой оркестрик: музыканты, стоя, наплевав на правила дорожного движения, дули на полную катушку «Похоронный марш» Шопена. 
     А вот второй офицер, летёха, был знаком куда меньше, но они, без сомнения, вместе учились на трехмесячных курсах ОКУОМС, да, именно так они и назывались: Окружные курсы обучения (или обеспечения?) медицинской службы. Юноша сей, с лицом действительно ангельской красоты, был тогда зело предприимчив и погиб почти одновременно со старшим по званию коллегой, вогнав себе в вену помимо вожделенного эфира пузырек воздуха. Разговора с бывшими сослуживцами не получилось. И не хватать же их за рукава, чтобы вошли в контакт. А может, обознался Малов, захмелев. Настроение, однако, было вконец испорчено, и, не дожидаясь еды, незадачливый ресторанный посетитель расплатился по счету и был таков. Впрочем, початую бутылку захватил с собой, благо, была она «под винтом», и пробка имелась в наличии. Поехал Андрей в родное Бескудниково, как говорится, несолоно хлебавши и все-таки не прерывая диалог с собой, любимым. 

8

Час за часом, день за днем крутится карусель человеческой жизни. Каждый из нас вращается по своей орбите, надеясь на лучшее и не задумываясь особенно об итогах. Или задумываясь, но будучи не в силах что-либо существенно изменить. Все мы привыкли действовать по стереотипу, по клише. Так легче и удобнее. Новизна страшит, новизна не по плечу, новизна не сулит и не дает большого эффекта. Конечно, хочется быть (стать) оригинальным, но стереотип доступнее. Поэтому дети рабов остаются рабами, дети властителей перенимают власть по наследству. Редкие одиночки преодолевают барьер земного притяжения и покоряют космические высоты (или глубины, как кому нравится). 
     Я чувствую, как детренирован и слаб мой мозг. Конечно, последнее время я тренирую руки и ноги, я превратился в сумчатое животное, таская то продукты, то свои недооцененные произведения искусства; я чувствую, как растет напряженность в позвоночнике, чуть повыше копчика, я уже не могу полностью выпрямиться, даже отбросив все сумки, а остаюсь даже в постели в позе усталой обезьяны. Века одно и то же: обезьяна толпу потешает в маске обезьяны. Более тридцати лет я повторяю это полюбившееся японское изречение, и сам давно стал живой иллюстрацией к его правоте. 
     Одиночество... Одиночество не просто подстерегает меня за углом, но и недостижимо, как мираж в пустыне. Редко мне удается просто побыть одному, настоящее одиночество вообще недостижимо: жужжит радиоприемник, вопит телевизор, животные постоянно хотят есть, пить и гулять, семья требует не просто внимания, а соразмерности и соответствия буквально любой мелочи. Я устал, наконец, от общения с самим собой, я противен себе самому, я не отвечаю не только своему идеалу, но даже своему всегдашнему стереотипу. Я хочу исчезнуть, аннигилироваться, не быть, не страдать, не отягощать своим присутствием остальных землян и прежде всего себя самого. 
     Времени не хватает. Как выразился популярный стихотворец: ты, время, не деньги, но тоже тебя не хватает. Сесть бы к столу (пишу на коленке и отлично знаю, что - не сяду, а если заставлять - буду сопротивляться), писать весь световой день, и так изо дня в день, всю жизнь, писать картину за картиной, сюжет за сюжетом. Работал бы в полную силу, был бы уже сейчас удостоен прижизненного музея, как Глазунов или Шилов, впрочем, знаю, что все равно не был бы, таких желающих много, а я не из числа везунчиков, не Кроликов и не Наташевич, много званых да мало избранных... 
     Чем больше меняется мир, тем более он остается неизменным, а главное, тем более неизменным и низменным остается человек. Чем взять эту твердыню, эту крепость, это странное образование? Двойное высшее образование тут не поможет. (Каков каламбур! Оцените, господа-товарищи). Вечная личность жаждет личной вечности. Не правда ли, не только точно, но и красиво? Я тоже взыскую личной вечности, я тоже хочу остаться малой малостью, впрочем, уже часто и не хочу, но очень хотел в двадцатилетнем возрасте. 
     Сделанные мною шаги по тропе бессмертия обыденны и невыразительны: когда-то я сажал деревья, вырастил дочь, выставил (вернее, добился участия в выставках) несколько приличных картин, и «весь я не умру, душа в заветной лире (кисти) мой прах переживет и тленья избежит», но как это ничтожно по сравнению с задатками, дарованными Творцом, просто преступно мало! И что же виною: лень, слабохарактерность, мелкое стяжательство, любострастие, мушино-мышиная возня завистников и врагов? 
     Нет ответа. Не могу найти правильный ответ. Не научился играть с самим собою в карты или шахматы. Вернее, в карты играть с самим собой все-таки легче, там участвует третий: прикуп определяет рок, судьба, некто незримый... А вот в шахматы играть практически невозможно: сам себе подыгрываешь неизбежно. 
     Кто и что мне поможет? Надо научиться чему-то другому, кроме как мазок за мазком накладывать краску или сочетать линии. Мои профессии, мое образование в нашей стране не могут меня прокормить, банально прокормить. Ехать за рубеж поздно: стар и малоэнергичен. Был бы я юристом или экономистом, может быть, и выплыл бы в этом мире, в этом море... 

9

Около дома Андрея ждала новая встреча. Давний приятель из Обнинска, тоже ветеринар, Василий Бадалов прохаживался перед дверью подъезда и незамедлительно бросился к Малову: 
   - Привет, Андрюха! Где тебя носит? Я, наверное, часа два уже тебя дожидаюсь. Уж соседки разные к себе зазывали, но я не сдался. Когда еще свежим воздухом подышать удастся... 
     И Василий посмотрел на товарища тяжелым немигающим взглядом. Почему-то у всех встреченных основательно выцветшие глаза. Малов вспомнил, что Бадалова убили в Перми лет пять-шесть тому назад. Он навещал мать, жил у нее какое-то время после развода с женой, однажды поехал в гости и на обратном пути, когда он, сойдя с трамвая, преодолевал по прямой заросший чертополохом пустырь, его саданул ножом прямо в сердце бухой местный алкаш, упорно жаждавший продолжения веселья, забрал деньги, которых у Бадалова оказалось всего-навсего пара тысяч (цена одного проездного билетика), и снял часы. Они были старенькие, еще студенческие, но с подарочной гравировкой, по которой и засекли убийцу, когда он попытался сбыть часы с рук через несколько дней после убийства. 
     Однако Андрей не стал задавать лишних вопросов внезапному гостю, а радушно пригласил его в квартиру. 
     Сели на кухне. Андрей ради торжественного случая поставил на стол бутылку водки «Золотое кольцо», нарезал копченого сальца, присланного дальними родственниками аж из Сибири, настрогал салями и сыру.
     Василий поднял налитую рюмку, повертел в руках, но пить не стал, поставив хрустальный сосуд с «огненной водой» на прежнее место. Разговор не клеился. Впрочем, поначалу за двоих говорил Андрей, но минут через десять выдохся, почувствовал страшную усталость и попытался было передать эстафету разговора гостю. 
     Василий, смотря куда-то в сторону полузадернутого тюлем и занавесками окна, начал настойчиво советовать хозяину оставить амплуа книжного графика и живописца и приложить силы в области малой скульптуры, а точнее - сосредоточиться на изготовлении посмертных масок. 
     Вначале Андрей даже решил, что давний приятель розыгрывает его, но постепенно понял, что уговоры идут всерьез. Василий разохотился не на шутку, он сыпал примерами из практики великих скульпторов прошлого, приплел для красного словца даже «Повести Белкина», после чего перешел к цитированию трудов Федорова и Тейяра де Шардена. Андрей читывал когда-то «Феномен человека» и смутно помнил, что сверхзадача человечества - заселение не только нашей галактики, но и вообще всей Вселенной, но никак не мог понять, причем здесь его возможные достижения в отливке гипсовых копий лиц почивших в бозе. 
     Незаметно Андрей опустошил бутылку и поставил на стол новую. А Василий заговорил о реально достижимом бессмертии, личной вечности каждого разумного землянина. В некоторых доводах Андрей с удивлением узнавал свои собственные мысли. Взглянув Василию в лицо, он подметил, что гость совершенно не мигает, а радужки его глаз не карие, как обычно, а совершенно белые. Словно бельма. 
     Василий тоже почувствовал беспокойство хозяина и совсем уж огорошил его неожиданным признанием. Оказывается, на рубеже тысячелетия началась всеобщая подготовка к Армагеддону, многие умершие снова обрели плоть, но она все-таки видимость, сгусток неорганизованной энергии, виртуальная реальность, созданная умственной деятельностью остающихся пока в живых. Причем контакт возможен только между фантомом и его продуцентом и никак не между самими фантомами. 
     Андрей не смог, как ни пытался, понять сложных научных объяснений своего визитера, дело было вроде бы в том, что фантом и его продуцент (хозяин) образуют как бы два полюса, между которыми существует разница потенциалов и в силу этого возможен обмен информацией, то бишь разговор. Любопытно было, кстати, что все умершие воскресают именно в том возрасте, в котором ушли из жизни и больше уже не меняют своего внешнего вида и даже не могут сменить - ради приличий или маскировки - одежду... 
     В это самое мгновение раздался звонок по домофону. Пришли проверить электросчетчик всего дома на предмет точности показаний, звонившие попросили открыть дверь в коридор для доступа к счетчику. Процедура проверки заняла две-три минуты, но, когда Андрей вернулся на кухню, посетителя, его покойного приятеля Василия Бадалова, уже не было.«Уж не галлюцинации ли у меня с недосыпа и неприятностей?» - спросил самого себя Андрей, налил еще одну, последнюю, рюмку и отправился смотреть теленовости, меж тем как его мысли продолжали блуждать в окончательно расстроенном сознании. 

10

Удачи и неудачи всегда идут чередой, «зеброй». И перед тем, как пойти белой полосе, удары судьбы становятся все более изощренными и жестокими. Тьма всегда гуще перед рассветом. Заметив это, я, словно принося искупительную жертву богам, стараюсь проиграть неумолимому року какую-то малость; мне кажется, тогда удастся спасти главное - выигрыш во времени и в пространстве. Впрочем, все выигрыши вообще сомнительны: человек, с каждым мгновением приближаясь к смерти, проигрывает изначально. Редкие везунчики срывают банк. 
     Можно трудиться, трудиться и еще раз трудиться, и все равно умрешь бедным. Так учеба нас не делает умнее, а любовь - счастливее. Кажется, я заговорил трюизмами, и нужен оживляж. Некий муляж, который бы выглдел естественно и мог бы утешить покусившегося на его свежесть и прочие качества, присущие натуральному продукту. Кстати, я так и не сохранил ваучер - хитроумное изобретение высших кругов госруководства, позволившее назначить новых богатых, «новых русских». А новые бедные русские, к которым имеет честь принадлежать и автор данных строк, утешились еще и другими замечательными бумажками. Почта подбросила мне как-то в качестве новогоднего подарка купон достоинством в 20 «мавродиков» и "билет в будущее» Центра Натальи Нестеровой, которые я решил предусмотрительно сохранить для потомков. Ведь и сейчас уже эти бумажки - яркие свидетельства времени, музейные раритеты. Не думаю, что через полвека подобных штуковин будет много. Бумаги имеют свойство не только гореть, но и просто выбрасываться, стареть, истлевать. 
     Какие книги самые редкие? Не угадаете, уверен заранее. Детские, ибо их рвут малыши. Вообще, детские книжки (особенно в мягкой обложке) плохо противостоят напору событий и через годы ценятся куда больше своих взрослых собратьев (или лучше сказать «сестер»?), даже в роскошных переплетах. 
     Я полирую свой вкус, видоизменяя его. Ну что ж, если впереди вечность, нет предела совершенству. Если же осталось жить совсем немного, то не все ли равно? 
     Откуда у меня такое чувство, что все еще впереди, что впереди долгие годы самосовершенствования и наконец обретенного счастья? Может быть, и вправду душа моя прожила тысячи лет и сподобилась благодати? Впрочем, грешен аз менее, чем многие, но и не удержался от соблазнов. 
     Но все-таки зачем я написал несколько лет назад: а я как не жил, словно жить не начинал? 
   ...Полный облом. Не успел я довершить размышление, как время выдернуло меня, будто морковку из грядки, и выбросило на окраину Перми. Умер отец (отчим), и две недели я занимался ритуальными  пассами. Жуткое дело, скажу я вам. Врагу не пожелаешь. 
     Так две недели прошло со дня его смерти или два года? 

11

На этом последнем размышлении Андрей очнулся в кресле, держа в руке телевизионный пульт, экран телевизора был подернут рябью, «снегом», видимо, опять забарахлила общая антенна. 
     Андрей выключил бессмысленный прибор, отложил пульт в сторону и побрел в ванную комнату. В голове был похмельный туман, во рту гадко. Что ж, почистить зубы и на покой. Тьфу ты, черт, просто давно пора спать. Он бросил тяжелый еще хмельной взгляд в настенное зеркало и с испугом обнаружил, что радужка левого глаза совершенно белая. Обесцвеченная. Безжалостно наступающей личной вечностью. 

Виктор
ШИРОКОВ

на предыдущую страницу к началу этой страницына следующую страницу